На днях из села Пески-Радьковские Боровской громады эвакуировали семью — мать и четверых детей от 5 до 15 лет. А потом семья вернулась. Военным, полиции и гражданским властям пришлось проводить эвакуацию повторно: снова вывозить, снова обеспечивать временным жильём, гуманитарной помощью, сопровождением для оформления выплат. Территория громады ежедневно под ударами российских дронов, артиллерии и авиации, обязательная эвакуация детей объявлена здесь ещё в октябре 2024 года — и всё же людей приходится вывозить по второму разу.

Этот случай не исключение, а закономерность. Он выглядит иррационально: взрослый человек осознанно возвращает детей туда, где им угрожает смерть. Но за таким решением почти всегда стоит не безразличие к детям, а сложная комбинация психологических, социальных и экономических причин, которую стоит разобрать без осуждения — именно потому, что осуждение здесь ничего не меняет и никого не спасает.

Масштаб явления: это не единичная история

Возвраты в опасную зону — системная проблема всей прифронтовой Украины, а не аномалия одной громады.

По данным Министерства развития общин и территорий, только с 1 июня 2025 года с прифронтовых территорий в более безопасные регионы были вывезены около 124 тысяч человек, среди них более 14,5 тысячи детей и свыше 4 тысяч людей с ограниченной мобильностью. К концу года цифра выросла: в декабре 2025-го министерство сообщало уже почти о 150 тысячах эвакуированных с июня.

Отдельно идёт статистика по детям в зонах обязательной эвакуации. Только за первое полугодие 2026 года полицейские эвакуационные группы, включая 24 подразделения «Белых ангелов», вывезли из Донецкой области 3101 человека, в том числе 1002 ребёнка. На конец декабря 2025-го в зоне принудительной эвакуации на Донетчине оставались 794 несовершеннолетних, которых ещё предстояло вывезти, — и это число не падало, а росло по мере включения новых громад в перечень опасных. В июле 2026-го обязательную эвакуацию объявили ещё для 74 детей из 51 семьи в Новодонецкой громаде. На Днепропетровщине и в подконтрольной части Запорожской области зимой 2025–2026 принудительно эвакуировали несколько тысяч детей.

Ключевой сигнал в этих цифрах — не только объём, но и то, что эвакуационным группам регулярно приходится возвращаться в одни и те же населённые пункты. Люди не выезжают с первого призыва, прячут детей, отказываются садиться в машину, а вывезенные — возвращаются. Это устойчивый паттерн, и понять его можно, только разобрав мотивы.

Что говорит психология: почему мозг выбирает знакомую опасность

Психолог благотворительного фонда «Веста», травматерапевт и военная Татьяна Циленко в интервью «Вільному радіо» объясняет: отказ от эвакуации и стремление вернуться домой почти никогда не означают, что человек не понимает опасности. Проблема глубже — в том, как психика реагирует на длительный стресс и неопределённость.

Неизвестность страшнее обстрела. По словам психолога, одно из самых тяжёлых испытаний для психики — неопределённость. Человеку важно хотя бы приблизительно понимать, что будет дальше, чтобы чувствовать контроль над ситуацией. Когда будущее непонятно, психика тратит огромные ресурсы на то, чтобы справиться с этим напряжением, и постепенно истощается — до состояния, когда принять большое решение становится физически трудно. Парадокс в том, что знакомая, понятная опасность дома субъективно ощущается менее пугающей, чем полностью неизвестное «где-то там»: где жить, на что жить, как устроить быт. Страх перед неизвестным иногда перевешивает страх перед реальной угрозой.

Точки опоры. Циленко подчёркивает, что психике необходимы «точки опоры» — вещи, места, люди, дающие ощущение стабильности. Дом и есть такая опора. Именно поэтому люди возвращаются даже с риском для жизни: там они чувствуют себя более целостными и уверенными. Переезд психологи рассматривают как утрату — не только дома, но и привычного образа жизни, социальных связей, части собственной идентичности. Человек проходит через процесс, похожий на скорбь, и стремление вернуться — это в том числе попытка прекратить эту боль.

Волнообразность состояния. Даже те, кто давно уехал и внешне устроился — нашёл работу, снял жильё, отдал детей в школу, — переживают состояние волнами. Периоды относительной стабильности сменяются приступами тревоги, истощения и острого желания вернуться домой. По словам психолога, это естественный процесс переработки травмы, а не признак слабости. Но именно на пике такой «волны» человек может принять импульсивное решение вернуться.

Решение или истощение? Здесь Циленко делает важную оговорку: желание вернуться не всегда продиктовано истощением. Иногда за ним стоят объективные причины — дома остались пожилые родители, которые не могут уехать сами, и человек возвращается ухаживать за ними. Отличить взвешенный выбор от реакции на выгорание сложно даже самому человеку, поэтому психолог советует не принимать такие решения в одиночку, а проговаривать их со специалистом или тем, кому доверяешь.

Социальный слой: почему «безопасно» не значит «дома»

Экономические и социальные факторы часто оказываются не менее весомыми, чем психологические, и объясняют, почему возвращаются именно семьи с детьми.

Переселенцы, как правило, живут во временном или съёмном жилье, где сложно почувствовать себя хозяином. Отсутствие собственного пространства, чужие соседи, ощущение «гостя» на новом месте изматывают. Прибавьте к этому реальную угрозу потери жилья и хозяйства, оставленных дома: для многих сельских семей дом, огород, скот — это не только память, но и единственный экономический актив. Страх, что имущество разграбят или займут, если уехать надолго, — один из повторяющихся мотивов возвращения.

Отдельная, недооценённая проблема — социальное давление, которое усиливает стресс с двух сторон. Психолог отмечает, что переселенцы нередко слышат «понаехали, возвращайтесь домой», а те, кто остался в опасной зоне, — «сами виноваты» и «неужели детей не жалко». Оба типа упрёков становятся дополнительной травмой. Люди и без того много раз пересматривали свои решения; обвинения лишают их поддержки именно тогда, когда она нужнее всего, и подталкивают к изоляции — а изоляция, в свою очередь, к импульсивным шагам.

Есть и феномен, который спасатели описывают жёстче всего. Полицейские «Белых ангелов» рассказывают, что тяжелее всего работать там, где подвал под обстрелами превратился для семьи в «зону комфорта»: родители убеждают, что дети «привыкли» к постоянным обстрелам. Привыкание к экстремальной опасности — это защитный механизм психики, но именно он делает семью глухой к призывам об эвакуации. Руководитель одной из групп эвакуации в Сумской области сформулировал закономерность просто: пока прилетает «где-то рядом», заявок на выезд немного; люди начинают проситься, только когда «в огород прилетело и полдома нет».

Позиция государства: убеждение, ответственность и предел возможностей

С точки зрения государства ситуация однозначна: пребывание детей в зоне боевых действий недопустимо. В Боровской громаде, как и во многих других, действует режим обязательной эвакуации семей с детьми. Родителей, которые отказываются вывозить детей, могут привлечь к административной ответственности по статье 184 КУоАП (невыполнение родительских обязанностей) — штраф от 850 до 1700 гривен.

На практике, однако, штраф — слабый инструмент против решения, продиктованного страхом, истощением и привязанностью к дому. Основную работу ведут не санкциями, а вывозом, уговорами и обеспечением на новом месте. Эвакуацией занимаются специально сформированные группы Национальной полиции и спасателей, среди которых подразделения «Белых ангелов» — зачастую единственные, кто вообще способен добраться в «серые» зоны под обстрелами, выполняя функции спасателей, медиков и волонтёров одновременно. В случае с семьёй из Песков-Радьковских власти сделали ровно то, что предписывает протокол: повторно вывезли, предоставили временное жильё, гуманитарную помощь и сопровождение для оформления выплат.

Здесь виден предел возможностей государства. Вывезти человека можно принудительно один раз, но удержать взрослого дееспособного человека от возвращения нельзя. Каждый повторный выезд — это заново риск для эвакуационных экипажей, которые едут под удары дронов и артиллерии за теми, кого уже спасали.

Что из этого следует

История женщины с четырьмя детьми, вернувшейся в село на самой линии фронта, — не про «плохую мать» и не про глупость. Это точка, в которой сходятся истощённая длительным стрессом психика, страх потерять единственное имущество, отсутствие ощущения дома на новом месте, социальное давление и государство, у которого есть протокол эвакуации, но нет инструмента изменить внутренний выбор человека.

Психолог Татьяна Циленко предлагает то, что звучит непривычно на фоне штрафов и принудительных вывозов: говорить с такими людьми без обвинений — не «ты подвергаешь детей опасности», а через собственные чувства и через конкретную помощь с тем, что пугает больше всего. Выписать реальные причины, по которым тянет вернуться, и разобрать, какие из них можно решить, не возвращаясь под обстрелы: одиночество, отсутствие поддержки, бытовая неустроенность, страх за оставленный дом. Часть проблем решаема на безопасной территории — если человек не остаётся с ними один на один.

Для прифронтовых громад это означает, что одной логистики эвакуации мало. Нужна встроенная в неё психологическая и социальная работа — с теми, кто отказывается уезжать, и с теми, кого уже вывезли, чтобы возвращений становилось меньше. Потому что каждое такое возвращение — это не только риск для четверых детей от 5 до 15 лет. Это ещё и риск для тех, кому снова придётся ехать за ними под удары.