В четверг, двенадцатого июня, в исходе первого часа пополудни во втором этаже «Гранд-Отеля», что на Павловской площади, закричала женщина.
Кричала она недолго — в таких домах кричать долго не дают, — но с той верхней нотой, по которой прислуга безошибочно отличает настоящее горе от мелкой неурядицы. Через час у подъезда стояли пролётка пристава второй части, два порожних извозчика и толпа человек в сорок, из которых тридцать девять не знали ровно ничего и потому объясняли друг другу подробности.
Нестор Саввич Шкандыба, полицейский надзиратель сыскного отделения, сидел в канцелярии своего учреждения и переписывал набело ведомость о лицах, состоящих под особым надзором. Работу эту в отделении поручали ему потому, что почерк у него был мелкий, ровный и не расползался к концу листа.
— Шкандыбов! — сказали от дверей.
— Шкандыба, — поправил он, не поднимая головы.
За год службы он поправлял это раз двести. В формулярном списке его записали Шкандыбовым в первый же месяц, потому что писарю губернского правления так было благозвучнее, и с тех пор он существовал в бумагах в двух видах сразу, что иногда оказывалось удобно, иногда – нет, в зависимости от обстоятельств.
— Начальник требует. В «Гранд-Отель».
Нестор Саввич взял папку и пошёл пешком. До Павловской площади было десять минут ходу, а извозчик стоил двадцать копеек, которых отделение ему не возвращало никогда.
II
В нумере пахло духами с гелиотропом, ароматом модным лет 10 назад, нашатырём и ещё чем-то третьим, чего Шкандыба сразу не разобрал.
Потерпевшая, Аглая Илларионовна Бржозовская, вдова сахарозаводчика из-под Сум, сидела в кресле у окна в сиреневом капоте и отвечала на вопросы. Ей было лет сорок пять, и ужас на её лице, худом и некрасивом, держался как-то отдельно от глаз — так надевают чужую шляпу, не по голове.
Начальник сыскного отделения Виталий Владимирович фон Ланге стоял посреди комнаты и слушал. Он был невысок, сух и держался прямо, как держатся люди, десять лет проносившие портупею. Пенсне он носил особенное: левое стекло простое, правое — тёмное, дымчатое, за которым не видно было ничего. Под правым глазом, ближе к скуле, шёл короткий белый шрам, одесского происхождения. Когда глаз начинал болеть, фон Ланге снимал пенсне и прикрывал его ладонью, и в отделении по этому жесту безошибочно определяли, что день будет тяжёлый.
— Итак, — сказал он, прикрыв поврежденный глаз. — Колье бриллиантовое в восемнадцать камней. Серьги в две грозди. Футляр сафьяновый. Сорок тысяч. В лучшей гостинице города. На второй год существования отделения.
Говорил он чисто, без малейшего немецкого призвука, но строил фразу коротко и без округлений, отчего вежливость его звучала суше выговора. Ланге повернулся к даме:
— Сударыня, отчего вы не сдали вещи в контору? Тут несгораемый шкаф и расписка.
Бржозовская сказала, что не доверяет конторщикам.
— Похвально, — сказал Ланге. — Дорого, но похвально.
Держали вещи в дорожном несессере, в верхнем отделении. Нумер запирался, ключ дама носила при себе, второй висел у коридорного. Окна во второй этаж, под ними подъезд и городовой. Следов взлома не было ни на двери, ни на раме.
К трём часам агент Гнатенко привёл горничную второго этажа — Явдоху Пилипенко, девятнадцати лет, из Мерефы. В сундучке у неё нашли ломбардную квитанцию.
Явдоха стояла в дверях, держа руки в фартуке, и по её лицу было видно, что она уже всё поняла про свою жизнь вперёд лет на двадцать.
— Три рубля, — прочитал Ланге. — Серьга серебряная одинарная. Материна?
— Материна, — сказала Явдоха.
— Ну вот, — с неудовольствием сказал пристав. — Так и есть. Приучилась.
Ланге промолчал. Он был человек умный и в эту минуту, вероятно, думал то же, что и Шкандыба: что от материной серьги до бриллиантового колье расстояние такое же, как от Мерефы до Парижа. Но решил не оставлять факт без внимания. Все же какая ни есть, но у них появилась подозреваемая.
— Нестор Саввич, — сказал Ланге Шкандыбе. — Составьте протокол и приобщите.
III
Шкандыба сел составлять протокол и на второй строке остановился. Третий запах он вспомнил. Так пахло в переплётной мастерской на Рымарской, куда он носил подшивать дела: мучным клейстером.
Он походил по нумеру, нюхая, как собака, чем очень смешил околоточного. У стены между окон стояла ширма, за ширмой — шкаф, за шкафом обнаружилась дверь в смежный нумер, заложенная и оклеенная теми же обоями, что и стена.
Обои по краю двери были разрезаны и подклеены обратно. Аккуратно, хорошим ножом, по самому шву рисунка. Если не присматриваться, этого не увидел бы никто.
На паркете под дверью лежали крошки ссохшегося клейстера — не пыль, а именно крошки, штук пять. Явдоха мела здесь в среду утром.
Шкандыба спустился в контору и попросил книгу расходов по дому. Конторщик подавать не хотел, но Шкандыба стоял тихо и настойчиво, как умеют стоять только мелкие чиновники, и книгу подали.
Обойные работы во втором этаже производились в сентябре прошлого года.
IV
— Хорошо, — сказал Ланге, выслушав надзирателя. — Дверь вскрыли. Когда?
— Вот об этом я и хочу говорить, Виталий Владимирович.
Все в доме считали, что кража была в ночь на четверг. Ночь была ярмарочная, гуляли до трёх, коридорный дремал, швейцар пускал и выпускал. Версия сама ложилась в руку.
— И что же вам мешает? — спросил Ланге.
— То, что госпожа Бржозовская не помнит, когда в последний раз видела футляр.
— Дамы не помнят ничего.
— Дамы помнят всё, — возразил Шкандыба. — Особенно про сорок тысяч.
В четвёртом часу он был на Сумской, в мастерской Жозефины Карловны Дюпон, где Бржозовская шила дорожное платье. Мадам Дюпон сверилась с книгой и сказала, что госпожа Бржозовская была у неё в среду, со второго часу до пяти, примеряла и осталась недовольна воротником.
— А во вторник?
— Во вторник тоже была. Спрашивала, идёт ли к серому колье. Я сказала — идёт.
— Она его надевала?
— Показывала. В футляре.
Шкандыба вышел на Сумскую и постоял, глядя, как поливальная бочка прибивает пыль.
Стало быть, во вторник вечером вещи были на месте. В среду с двух до пяти нумер стоял пустой, коридорный обедал, горничная убирала третий этаж. Кража была не ночью. Кража была средь бела дня, в те самые три часа.
А в смежном нумере, третий месяц кряду, жил отставной штабс-ротмистр Аркадий Львович Ковалевский, человек круга потерпевшей, обедавший с нею и возивший её на скачки. Его никто не подозревал ни минуты — во-первых, потому что он был свой; во-вторых, потому что на ночь на четверг у него было алиби, какого не бывает у честных людей: он до пяти утра играл в карты при десяти свидетелях.
Алиби прикрывало не то время.
V
— Этого мало, — сказал Ланге. — Смежная дверь, крошки клейстера и портниха. Присяжные засмеются. Где вещи?
— В этом всё дело, — сказал Шкандыба. — Их нет в городе.
— Откуда вы знаете?
— Оттуда, что их нет в городе.
Он изложил своё рассуждение медленно, как излагают ведомость.
Третьи сутки все ломбарды, все ювелирные лавки и скупщики краденного под наблюдением. Ярмарочная неделя — время, когда полиция смотрит особенно жадно, и об этом в Харькове знает всякий, кто хоть раз имел дело с полицией. Вещи нигде не всплыли.
Стало быть, вор не понёс их сбывать. Стало быть, он знал, что в ярмарочную неделю сбывать нельзя. Стало быть, он не пришлый.
Держать краденое при себе он тоже не мог: в доме шёл обыск, и первым делом обыскали бы смежный нумер. Значит, вещи ушли из гостиницы в тот же день.
— Остаётся один способ вынести из города сорок тысяч так, чтобы никто на тебя не взглянул, — сказал Шкандыба.
— Какой же?
— Законный. Сдать на почту.
Ланге отнял ладонь от глаза.
— Идите, работайте — сказал он.
VI
В почтово-телеграфной конторе Шкандыба просидел до вечера над книгой отправлений и нашёл то, что искал, на восемнадцатом листе. В среду, между тремя и четырьмя часами пополудни, была принята посылка ценою в двадцать пять рублей, до востребования, на станцию Лозовая, на имя мещанина Сидора Кузьмича Тарана.
Расписку писали изменённым почерком — коряво, с наклоном влево, как пишут люди, желающие писать не по-своему. Изменить можно наклон, нажим, величину букв. Труднее всего изменить привычку руки в одной какой-нибудь мелочи, которой сам за собою не замечаешь.
Пишущий выводил букву «д» с длинной петлёй, уходящей вниз и влево, — манера редкая, гимназическая, из тех, что ставят один раз в жизни и держат до гроба.
Шкандыба вернулся в отделение и взял из шкафа папку с прописочными листками «Гранд-Отеля», которые гостиница исправно подавала в полицию.
Аркадий Львович Ковалевский, отставной штабс-ротмистр, вписывал своё звание собственноручно. В слове «отставной» буква «д» уходила вниз и влево длинной петлёй.
Шкандыба положил листок рядом с распиской, придавил обе бумаги пресс-папье и минуту сидел, глядя на них. Потом, по чиновничьей своей привычке, составил справку в двух экземплярах.
VII
Из Лозовой посылку доставили в субботу.
Вскрывали при понятых, в кабинете полицмейстера. Сафьяновый футляр, колье в восемнадцать камней, серьги в две грозди. Камни горели в утреннем свете так, что околоточный крякнул.
Ковалевского привезли из гостиницы. Он был бледен, но держался хорошо и говорил, что произошло недоразумение, которое он объяснит.
Ввели Бржозовскую.
— Сударыня, — сказал полицмейстер, — благоволите опознать ваши вещи.
Она подошла к столу.
Шкандыба стоял у стены с папкой и смотрел ей в лицо, и увидел, как в одно мгновение ужас, три дня сидевший отдельно от глаз, наконец в них вошёл — и тут же исчез, сменившись совершенным, ледяным покоем.
— Это не мои вещи, — сказала Аглая Илларионовна.
Стало очень тихо.
— Как не ваши? — спросил пристав.
— Так. У меня колье было в двадцать один камень, а не в восемнадцать. И серьги другого фасона. Я своих вещей не узнаю. Тут ошибка.
— Сударыня…
— Господа, я устала, — сказала она. — Я, вероятно, вещи попросту забыла в Сумах. Со мною это бывает. Прошу прощения у полиции за беспокойство.
VIII
— В двадцать один камень, — сказал Ланге вечером, когда все разошлись. — Она за три дня выучила опись наизусть и переврала её нарочно.
— Да, — сказал Шкандыба.
— Стёкла?
— Стёкла. Хорошие, французской работы, рублей на триста. Подлинные проданы, я полагаю, года четыре назад, через Варшаву. Завод её заложен вторично, имение под опекой. Я справлялся в банке.
Ланге сел на подоконник и стал набивать трубку.
— Оттого и в несгораемый шкаф не сдала, — сказал он. — Конторщик берёт вещи по описи. А опись значит, что вещи хоть мельком, да посмотрят.
— Именно.
— Стало быть, господин Ковалевский обокрал нищую.
— Обокрал нищую, — согласился Шкандыба. — И до сих пор об этом не знает. Он третьи сутки думает, что он богатый человек, попавший в неприятность.
Ланге раскурил трубку.
— И заявить, что вещи её, она не может, потому что тогда их отдадут оценщику, а оценщик через час расскажет всему Харькову, что вдова Бржозовская четвёртый год носит стекло. И кредита ей не дадут больше нигде. — Он помолчал. — Она предпочла лишиться сорока тысяч, которых у неё нет, чем лишиться двадцати тысяч, которые ей ещё дадут под честное слово.
— Так точно.
— А без потерпевшей, Нестор Саввич, у нас нет ни кражи, ни украденного, ни обвиняемого. Есть человек, отправивший по почте собственные, никем не оспариваемые вещи в Лозовую. Странно, но не преступно.
Он спрыгнул с подоконника.
— Ковалевского отпустить сегодня же. Извиниться. Девку выпустить, квитанцию вернуть и дать ей рубль из моих. В отчёте за июнь по «Гранд-Отелю» — заявления не поступало.
Шкандыба поклонился и пошёл к дверям.
— Нестор Саввич.
— Слушаю.
— Справку вашу в двух экземплярах я подошью, — сказал Ланге. — Дела из неё не выйдет никогда. Но подошью.
IX
Явдоху Пилипенко выпустили в девятом часу.
Она вышла на крыльцо полицейского управления, постояла, не зная, в какую сторону идти, и заплакала — теперь уже спокойно, как плачут, когда всё кончилось. Шкандыба отдал ей квитанцию и рубль и сказал, чтобы серьгу выкупила завтра же, потому что месяц выходит в пятницу.
— А кто ж украл-то, барин? — спросила она.
— Никто, — сказал Нестор Саввич. — Ничего не украдено. Ступай.
Он пошёл домой пешком, через Павловскую площадь.
В «Гранд-Отеле» горело электричество, играла музыка, у подъезда стояли извозчики, и в открытых окнах второго этажа видны были люди, которые ужинали и смеялись. Дом на сто нумеров сиял в летних сумерках, как хорошая вещь.
Шкандыба подумал, что стекло от алмаза в темноте не отличишь, и что весь этот дом стоит ровно на том же самом.
Потом он подумал, что завтра ведомость о лицах, состоящих под особым надзором, всё равно придётся переписывать набело, и прибавил шагу.
