Тексты, 12.10.2017

Падение дома Алчевских. Исторический детектив. Часть 3

12.10.2017, 14:03

Утром понедельника, 27 мая 1901 года, поезд Гурова прибыл на харьковский вокзал. За время пути Гуров осилил очерки Горького и остался недоволен излишним натурализмом, который позволял себе автор. Впрочем, видимо, в этом-то и был секрет успеха: грамотность в последние годы резко возросла, что приобщило к чтению публику, ранее о большой литературе не знавшую. И публике этой не было интересно читать о тусклой жизни умирающих дворянских усадеб. Ей было интересно читать о себе, и Горький был как раз об этом. В целом, несмотря на недовольство, Гуров для себя решил, что автор все же хорош и стоит в дальнейшем обратить внимание на его произведения.

Начало истории - часть 1, часть 2

Ступив на перрон, Гуров тут же забыл о литературе. Первое, что поразило в Харькове, – душная жара, которой еще и близко не было в северной столице. Здесь лето уже наступило, причем наступило давно, высушив воздух, который казался привычному к санкт-петербургской влажности Гурову раскаленным и колючим. Колючести добавляла еще и пыль, сопутствующая стройке: харьковский вокзал еще строился. Здание было сплошь в строительных лесах, но его очертания уже вполне просматривались. И это было второе, что поразило Гурова в Харькове. Конечно, удивить жителя Санкт-Петербурга масштабностью сооружения непросто, но Харьков был в пять раз меньше и при этом строил вокзал, не уступавший столичному. "Богатый город", – сделал вывод Гуров, еще раз окинув взглядом уже видимую из-за лесов лепнину и огромный купол здания вокзала. Он влился в поток приезжих, который огибал стройку по наспех уложенным деревянным сходням, чтобы оказаться на привокзальной площади.

- Куды? - лениво спросил разомлевший от жары извозчик.

- Что? – сначала переспросил Гуров, а потом понял, что это южнорусский говор, к которому, видимо, надо начинать привыкать. – Вот что, братец, где тут у вас приличные гостиницы? И недорогие.

Извозчик посмотрел на Гурова и мысли его, разжиженные жарой, стали кристаллизоваться, отражая на лице этот сложный процесс. Он водил глазами по приезжему, силясь понять, к какому сословию тот принадлежит. Понять это было непросто. Добротная одежда, но без украшений. Добавить бы к ней золотую цепочку от часов - получился бы мелкий купец, серебряную – коммивояжер или банковский служащий. Ладони явно к физическому труду не привычные, как у чиновника, но статура крепкая, для сидячей работы не характерная. Багаж и вовсе сбивал с толку: дорогущий коричневый саквояж и видавший виды, потертый, кожаный чемодан.

Гуров, видя, что извозчик испытывает трудности, решил ему помочь. Он ограничил круг возможных вариантов поселения, добавив то, в чем отчаянно нуждался из-за долгого переезда и жары.

- С ванной, – сказал он.

Лицо извозчика разгладилось, и он тут же выдал вариант:

- "Националь" на Рыбной, поихалы.

Пролетка свернула с вокзальной площади направо, а потом налево, влившись в транспортный поток большой улицы, которая, как прочел Гуров на табличке, называлась Полтавский шлях. Улица упиралась в большой холм. Там стояло еще одно сооружение, удивившее Гурова, – огромная колокольня. Она была гигантской даже по питерским меркам, достигая сорока саженей в высоту.

По Полтавскому шляху ходила конка ("бисово плэмя" - отреагировал на нее извозчик необычно, но вполне понятно, ожидая, когда та отъедет от остановки), вдоль улицы было расположено множество лавок, цирюлен, питейных заведений. И все это, несмотря на похожий стиль вывесок и в общем-то невзрачную архитектуру, существенно отличалось от питерских улиц. Сначала Гуров не понял, в чем дело, а потом обратил внимание на людей. Во-первых, среди них не было той породы питерских чиновников, которая неизбежно придавала толпе вид целеустремленный, серый и хмурый. А во-вторых, люди  здесь, казалось, никуда не спешили: большинство вообще сидело возле своих лавок и наслаждалось солнечным днем.

А еще на улице были гостиницы на любой вкус и кошелек. Их было так много, что Гуров начал подозревать извозчика в том, что тот везет его куда-то на окраину, с целью получить что-то от хозяина за выгодного постояльца. Да и название улицы – Рыбная – наводило на мысль о каких-то мрачных окраинах. Но пролетка, доехав почти до подножия холма с колокольней–гигантом, свернула направо, пересекла большую площадь, свернула еще раз направо и остановилась напротив вполне респектабельного трехэтажного здания гостиницы "Националь".

Рассчитываясь с извозчиком, Гуров спросил:

- Скажи-ка любезнейший, далеко ли отсюда усадьба Алчевских?

- От бисово плэмя! – уже не лениво, как по поводу конки, а зло заявил извозчик и сплюнул.

- Почему же? – растерялся Гуров от такой реакции на фамилию промышленника, мецената, столпа общества и вообще, как ни посмотри, – человека благородного и общественно полезного.

- Землю видибрав, паразит, до копанки повзты примусыв. Но я щуром не буду. Ось тэпэр людэй вожу…

- А усадьба-то где? - спросил Гуров, окончательно растерявшийся от потока слов, из которых едва понял половину.

- Нагори, – махнул извозчик кнутом куда-то в сторону колокольни и, как будто торжествуя, добавил вполне понятное: – Далэко.

"Ну, далэко так далэко", - спокойно подумал Гуров, глядя вслед улетающей пролетке и вполне справедливо рассудив, что "далэко" питерское и харьковское все же должны несколько отличаться.  Про себя отметил, что нужно разобраться в причинах недовольства извозчика: один ли он такой недовольный деятельностью покойного или их много?

В общем и целом, внезапно озлобившемуся извозчику Гуров был благодарен. Гостиница оказалась вполне приличной, а номер - действительно с ванной, к тому же всего за восемь с полтиной в сутки. За такие деньги в столице можно было рассчитывать не на номер с ванной, а на конуру с тараканами. Алчевская оказалась права: жизнь в Харькове, кажется, была куда дешевле столичной.

Через два часа Гуров, уже смывший с себя путевую пыль и тщательно выбритый, сидел в кабинете генерал-губернатора. Он решил не откладывать свое представление в долгий ящик, сразу покончить с формальностями и, насколько это будет возможно, заручиться поддержкой местной власти.

Харьковский губернатор Герман Августович Тобизен, отпрыск немецкого дворянского рода, чей дед когда-то давно присягнул на верность российскому императору, меньше всего походил на немца. Черные глаза и нос с горбинкой наводили на мысль скорее о кавказском происхождении. Впрочем, каких только смешений кровей не случалось на просторах Российской империи. А еще Герман Августович имел роскошные черные усы и начинающую седеть аккуратную бородку. Вспоминая петербуржского Клейгельса, Гуров уже начал подозревать, что особое, даже какое-то болезненное внимание к растительности на лице, является неотъемлемой частью российского губернаторского сословия. Впрочем, кроме этого, да еще происхождения, ничего общего у харьковского губернатора с петербуржским не было. Тобизен был явно не глуп.

- С чего это вдруг в столице так заинтересовались смертью Алексея Кирилловича, упокой, Господи, его душу? – спросил он, откладывая в сторону врученное Гуровым рекомендательное письмо.

"Упокой, Господи, его душу" вместо "Царствие ему небесное", - отметил про себя Гуров. И тут же обратил внимание на отсутствие традиционных икон в кабинете. "Лютеранин", - решил он, и это в данном случае говорило в пользу хозяина кабинета: чтобы достигнуть в России таких карьерных высот, не будучи православного вероисповедания, нужно было обладать выдающимися личными качествами. Эти размышления создали паузу, хотя ответ на заданный вопрос у Гурова был заготовлен. Губернатор решил, что Гуров замешкался, и поспешил объясниться:

- Поймите меня правильно, - он заглянул в рекомендательное письмо, чтобы вспомнить имя-отчество, - Федор Иванович. Я как первое должностное лицо губернии обязан знать о том, что происходит на вверенной мне государем императором территории. И когда столь неожиданно обрывается жизнь самого богатого человека губернии, я должен знать об обстоятельствах этого прискорбного события.

"Ни слова о столпе общества, великом промышленнике, столько сделавшем для губернии, и так далее", - отметил Гуров. Похоже, губернатору были чужды пустые фразы, и порасспросить его стоило.

Но для начала Гуров выдал заранее заготовленное:

- Обстоятельства смерти господина Алчевского не совсем ясны, и моя задача - прояснить их. Это никоим образом не отвергает версию самоубийства, и мне не хотелось бы, чтобы мое появление свидетельствовало о чем-то ином. Мне нужно лишь прояснить обстоятельства, предшествовавшие столь трагическому шагу…

- Ну, обстоятельства понятны, – прервал Тобизен округлые объяснения Гурова, которые уже и самому Гурову начали казаться не совсем уместными. – Покойный рассчитывал на правительственный заказ на рельсы для Донецко-Юрьевского общества и хотел разрешения на выпуск облигаций на 8 миллионов. Но Витте ему отказал. Что меня, к слову сказать, не удивило: определенные резоны в этих просьбах были, но никогда еще государство российское частному капиталу такой помощи не оказывало, и с чего бы начинать именно с Алчевского? Больших масштабов мысли был Алексей Кириллович, но тут, как мне кажется, свое значение для империи сильно преувеличил. А что для человека крупного может быть прискорбнее, чем осознание своей ничтожности? Вот вам и причина.

- А ведь Алчевского не все любили? – бросил пробный камень Гуров. Тобизен призадумался и начал:

- Алексей Кириллович был человеком, безусловно, блестящего ума, и я бы даже сказал – талантливым. Но талант его был особый, лично мне - неблизкий, поэтому, кстати, мы не были дружны, хотя по положению - вполне могли бы. Умел он делать деньги. И не просто делая лучше то, что делали другие. Талант его заключался в том, что он видел возможности там, где другие не видели. Так, например, появился Харьковский торговый банк для кредитования купеческого сословия, а потом – Земельный, для выдачи денег под залог земли… Потом – металлургия появилась. Хорошее дело, для будущего нужное. Все же в двадцатый век шагнули. Но шел Алчевский этим путем слишком… прямолинейно, я бы даже сказал - нагло. Например, земельные участки, которые были богаты углем, в основном не скуплены им были, а получены в качестве залога. В нашей губернии каждая пятая десятина не крестьянам принадлежит, а землевладельцам-дворянам да помещикам, которые привыкли не хозяйством заниматься, а жизнь в кабаках да борделях прожигать. Южнее, где земли богаты углем, ситуация примерно такая же, – Тобизен презрительно поморщился. - Вот эта публика и потянулась за кредитами в Земельный банк. Пропитое, конечно, не возвращается, поэтому эта земля (оцененная, кстати, в качестве залога гораздо ниже реальной цены) оказывалась в собственности банка, то бишь - господина Алчевского.

- Есть еще просто крестьяне, – продолжил губернатор. - Манифест 61 года подарил им свободу, но землей не наделил. Не появилось у нас крестьянина-землевладельца. Зато появилась община как субъект землевладения. Штука для толстовцев всяких – почти что святая, однако на деле подверженная всем порокам, присущим всякому российскому собранию – мздоимству, страху перед вышестоящим начальством, податливостью грубой силе. Там, где частник бы устоял или нашел возможности сплотиться против общего врага, наш крестьянин спасовал. Покойный эту возможность быстро разглядел и использовал.

- А как же выделение земли взамен выкупленной? Как же обучение горному ремеслу безземельных крестьян? – спросил Гуров, ознакомившийся накануне поездки с деятельностью Алчевского по развернутым панегирикам в столичной прессе.

- Да полноте, Федор Иванович. Вы себе представляете, что означает для крестьянина надел сменить? И так урожайность у нашего крестьянства невысокая. А тут – новые земли, непонятно кем и как до того обработанные, да еще и не факт, что пригодные. К тому же расстояния – у нас треть хозяйств безлошадных, и путь даже в несколько верст - для крестьянина уже большое препятствие. А что до горного дела… Вы в шахте когда-нибудь бывали?

- Нет.

- А я бывал. Так я вам доложу, место пренеприятное. Для человека с земли, привыкшего видеть только небо над головой, - и вовсе пугающее. Я уж не говорю о количестве смертей под обвалами. К тому же закупочные цены на уголь устанавливало горнопромышленное общество, т.е. сам господин Алчевский. И поверьте, разгуляться он не давал.

- Ну что же, прогресс не может быть без жертв, – сказал Гуров банальность, подзадоривая уже загоревшегося губернатора к дальнейшим излияниям, которые оказались очень полезны.

- Прогресс говорите, прогресс! – вскочил Тобизен. – Я вам расскажу о его жертвах. Тысячи людей, крестьян, обслуги разоренных поместий, мелких дворянчиков и помещиков… Я от идей гуманизма далек, поверьте. Жалости к большинству из них я не испытываю. Но вся эта публика, оставшаяся не у дел, несет угрозу империи. Вот что будет жертвой. Уже сейчас по дорогам губернии ездить опасно, и Бог знает, почему сам Харьков еще не захлестнула волна беззакония. И главное: люди эти, лишенные сословных рамок, – прекрасная почва для крамольных идей, которые именно на этой почве и произрастают. Кто делом занят, тому о революциях думать недосуг... Но господа, подобные Алчевскому, об этом не думают…

Тут пылкая речь губернатора оказалась неожиданно прервана.

Продолжение.

Денис Азаров

comments powered by Disqus
RSS
Наши новости на вашем сайте