Тексты, 09.11.2017

Падение дома Алчевских. Исторический детектив. Окончание

09.11.2017, 13:31

Алчевский, Харьков, РябушинскийВ кабинете санкт-петербургского градоначальника Николая Васильевича Клейгельса повисла тяжелая пауза. Поникший было градоначальник вновь выставил вперед могучие бакенбарды и попытался дать последний бой:

- Вы не смеете!

- Да, не смею... - устало согласился его собеседник. – Но, боюсь, у меня нет другой возможности... Еще раз повторяю: о том, что агентурное сообщение поступило от Голиафа, знали только Гуров, я и вы. Из секретного архива эти сведения утечь никак не могли: весь этот архив последние несколько дней находился в моей приемной для приведения в порядок - по вашему, к слову сказать, распоряжению. Помните?

Начало истории - часть 1, часть 2, часть 3, часть 4, часть 5, часть 6, часть 7, часть 8, часть 9, часть 10

Конечно, Клейгельс не считал нужным помнить о таких служебных мелочах, но кивнул, попытавшись снова перейти в наступление:

- Разве вы можете быть уверенным в своих людях?..

- Да, - резко перебил его Филиппов. - Могу. Сообщение от Голиафа не покидало моего кабинета...

- А этот ваш Гуров?

Филиппов понял, что старый вояка уже занял круговую оборону. Пробивать ее казалось делом бессмысленным, и Филиппов решил подойти с другой стороны.

- Николай Васильевич, вы же знаете, как я и все вокруг вас уважают. Я уверен, что то, что вы сделали, вы сделали из лучших побуждений. А возможно - по незнанию. Все ошибаются. Но никакого умысла даже я, старый полицейский лис, заподозрить тут не могу. Именно поэтому, Богом клянусь, сведения об этом досадном... недоразумении не покинут стен этого кабинета. Более того, мне совершенно не нужно знать, когда и при каких обстоятельствах вы сообщили о донесении Голиафа. Мне нужно знать, кому вы сообщили об этом. Кому? Имя! И покончим с этим, черт возьми!

Бакенбарды поникли, и Филиппов понял, что победил. Клейгельс назвал фамилию и добавил:

- На званом ужине...

 

Гуров убрал спрятал пистолет, поняв, что действительно выглядит слегка нелепо. Но точки над i он все же расставил:

- Свои соображения я изложил в отдельном документе, который в случае моей смерти получит ход...

- Ради Бога, прекратите. Я же не убийца. Тем более, убивать вас, человека столь ценного... И я же не дурак. Хотя, наверное, все же дурак, раз вы оказались здесь, да еще с этой нелепой штукой в руках. Итак, Федор Иванович, рассказывайте. Где я ошибся?

- Да не то чтобы ошиблись, Михаил Павлович... - начал было Гуров, а потом спросил. - Как к вам обращаться теперь изволите? Фамилию то я знаю... господин Рябушинский.

Алчевский, Харьков, Рябушинский- Так и обращайтесь - Михаил Павлович. Тут все честно. Да, Михаил Павлович Рябушинский, один из восьми братьев славного купеческого рода, - иронично добавил Реуцкий-Рябушинский и продолжил. - И действительно дружен с Сергеем Юльевичем Витте. И действительно разбираюсь в финансах: окончил Московскую практическую академию коммерческих наук, да и участие в делах семейных многому научило... Да что это я все о себе да о себе... Впрочем, сейчас опять давайте поговорим обо мне, - рассмеялся было Рябушинский, но тут же поморщился от головной боли, приложил руку к повязке и повторил вопрос. - Так как вы догадались?

Гуров почувствовал, что первое напряжение, кажется, немного спало. Возможно, Рябушинский и сам тяготился своим обманом, по крайней мере, находясь рядом с Гуровым, и теперь, когда все становилось на свои места, испытывал известное облегчение.

- То, что господ Рябушинских, самых крупных кредиторов Алчевского, до сих пор не было видно на горизонте, меня сразу удивило. Сколько он вам задолжал? Пять миллионов?

- Восемь, Федор Иванович, восемь. Но продолжайте же.

- Вряд ли столь крупные кредиторы не знали о положении дел покойного. Поначалу я решил, что вы, то есть не вы тогда еще, а господа Рябушинские, рассчитывали, как и Алчевский, на помощь Витте с тем, чтобы потом вернуть свое с лихвой. А потом рассудил, что не могут же все витать в облаках одновременно. Да и ваша версия о покупке дела Алчевского в обмен на задолженность по облигациям выглядела убедительно. И версия эта, я так думаю, верна. Правда ведь?

- Конечно. Лгать без необходимости смысла нет. Да и хотелось помочь вам в рассуждениях. Может быть, потому, что люблю правильные вопросы.

- Тогда позвольте еще один вопрос. В чьих интересах на самом деле готовилась сделка? Конечно, не в ваших, ибо, как я понимаю, дальнейшая цепь событий была связана с вашим желанием этой сделке помешать. Так против кого была затеяна вся эта игра? Высочайшая фамилия? Бельгийцы? Кто?

- Э нет, - улыбнулся Рябушинский. - Вот этого я вам не скажу. Непосредственного касательство к делу это, поверьте, не имеет, так что речь идет лишь об удовлетворении вашего любопытства. И думаю, вам это знать без надобности.

- Возможно, вы правы, и к делу это отношения не имеет. Зато имеет отношение способ, которым вы решили помешать сделке, - бумаги, отправленные по почте в министерство. Фальшивые бумаги, которые должны были убедить Витте в том, что Алчевский ведет нечестную игру. Или в том, что имущество Алчевского не стоит восьми миллионов, потому что уже является залогом по каким-то закладным... Что-то в этом роде. Об их содержимом, я так понимаю, уже никто не узнает.

- А жаль. Жаль, Федор Иванович. Это были не бумаги, а произведение искусства! - воскликнул Рябушинский. - Добавить червоточины в колонки цифр, зародить сомнение в уме пытливом, сделать вид, что имеет место попытка, причем умная попытка, скрыть реальное положение дел...

- Я думаю, вам в этом помогло близкое знакомство с министром. Должно быть, вы знали, как он мыслит и на что обратит внимание. К тому же ваше пребывание здесь в качестве тайного советника помогло собрать нужные сведения и для изготовления фальшивки, и для того, чтобы подготовиться к изъятию имущества Алчевского после объявления его банкротом. Вы же сами тогда, в ресторане, сказали, что на это нужно время. Как вы изволили выразиться, чтобы "разобраться в хитросплетениях весьма запутанных дел и обязательств господина Алчевского". Вот этим-то вы здесь, в Харькове, и занимались. И теперь, я так понимаю, господа Рябушинские получат свое с лихвой, откусив изрядный кусок от состояния покойного.

- Да, покойного... - задумчиво проговорил Рябушинский - Но вы ведь понимаете, что не покойного имущество мы планировали забрать, а банкрота. Понимаете разницу?

- Понимаю. К убийству Алчевского вы действительно отношения не имеете, хоть и запустили череду событий, приведших к этому. У господина секретаря, который, я думаю, не только совершил подмену документов, но и помог вам с составлением фальшивки, сдали нервы. Что-то пошло не так. Что? У меня есть предположения на сей счет, и не одно, но это только предположения. Может быть, вы объясните хотя бы это? Ведь к делу это отношение имеет самое непосредственное?

- Отчего же не объяснить. Тем более, это меня хоть немного оправдает. Я грешен, конечно, но убийцей никогда не был. Я не убийца, слышите! Я -деловой человек, как говорят американцы - бизнесмен!

Рябушинский перевел дух и продолжил.

- Секретарь настаивал, чтобы после изучения бумаг министром в архиве оказались настоящие бумаги. Если бы этот обман вскрылся, это отвело бы от него подозрения: подменившего искали бы в первую очередь в министерстве, в Санкт-Петербурге. Поэтому он поехал вместе с Алчевским, в том же поезде, только вторым классом, постаравшись изменить внешность. С собой он вез настоящие бумаги, для замены.

- Как-то сложно это все. Зачем?

- За труды ему была обещана награда, после получения которой вопрос с подозрениями мог бы его уже не волновать. Можно было бежать, начать новую жизнь где угодно - хоть в империи, хоть за ее пределами. Но новая жизнь ему была не нужна. Он предпочел остаться в доме Алчевских. Видимо, поближе к объекту своих воздыханий. Вы знаете, что он был влюблен в одну из дочерей?

- Знаю, - ответил Гуров.

- Никогда этого не понимал, - продолжая расхаживать по комнате и активно жестикулировать, сказал Рябушинский. - Я вот всегда влюблен, иногда по два раза на дню. Но нельзя же ставить под угрозу свою жизнь. Тем более, без малейших перспектив... успеха на любовном поприще, будь оно неладно. Вот вы, Федор Иванович, как человек умный скажите: ну вот зачем это все? Почему бы не брать от жизни деньгами, а?

Гуров вернул Рябушинского к повествованию.

- И что случилось дальше? Как я понимаю, он не смог подменить бумаги?

- Да. Собственно, это и была случайность, приведшая к роковым последствиям. Хотите верьте, хотите нет, но объяснений этой случайности я не знаю. Наш человек в министерстве, который должен был встретиться с секретарем и подменить бумаги, исчез. Просто исчез в этот день и, насколько я знаю, не нашелся до сих пор. И Городецкий запаниковал. Вместо того чтобы бежать, выполнив свою роль, он решил себя обезопасить. Ведь Алчевский мог догадаться о причинах охлаждения министра к идее выпуска облигаций и затребовать бумаги, которые лежали в министерстве.

- Обезопасить себя, убив Алчевского?

- Я думаю, не только в этом была причина. Секретарь покойного ненавидел - как только может ненавидеть слуга своего хозяина. Тот был, я вам доложу, - не подарок. Да вы об отношении покойного к своему секретарю знаете, наверное. А вот чего вы не знаете наверняка, так это того, что деятельность Алчевского в Екатеринославской губернии стала причиной разорения родителей Городецкого - мелких землевладельцев. Само по себе это причиной быть не могло, но вместе со всем остальным... К тому же о том, что секретарь в это время находится в Санкт-Петербурге, знал только я. Даже наш пропавший человек из министерства не имел понятия, кем является тот, кто привезет ему документы. Так что случай подвернулся для Городецкого неплохой.

В общем - этот идиот, а он был, согласитесь, идиотом, решил обезопасить себя и поквитаться с Алчевским за обиды. Что он планировал делать, я не знаю: поговорить с ним, что называется, по душам возможности у меня не было. Впрочем, можно предположить, что найти Алчевского, идущего к харьковскому поезду, труда не составило, а дальше - удобный случай. Не было бы случая - был бы выстрел, например... Хотя, к счастью, стрелок из него, видимо, не очень. - Рябушинский усмехнулся, коснувшись повязки на голове.

- А Голиаф? - спросил Гуров. - Зачем?

- Какой Голиаф? - удивился Рябушинский. - Вы это о чем?

- Коль скоро вы не знаете, то и Бог с ним. Должны же и у меня остаться какие-то секреты. Относящиеся к делу, конечно, но к вашей деятельности, может быть, и нет. Вернемся лучше к секретарю. Так в кого он стрелял?

-  Я думаю - все же в вас, хотя и моя смерть - единственного человека, который мог прояснить его роль, - была бы для него крайне полезной. Но все же, думаю, его целью были, прежде всего, вы.

- Да, мой вопрос о бумагах его напугал. К тому же он знал, где я буду этим вечером. Более того, он сам меня туда исподволь направил, сказав, что там будет Любарский-Письменный.

- Да, кстати! - воскликнул Рябушинский, взял со стола конверт и протянул Гурову. - Десять тысяч. Небольшой презент от членов правления Земельного банка.

- Так вот что вы написали, когда мы уходили от них, и вот что значили ваши слова об их благоразумии, - догадался Гуров.

- Ну да. Так и написал - единицу и пять нулей, - рассмеялся Рябушинский. -Люди это - деловые, не то что влюбленные полоумные секретари. Сразу все поняли. Сегодня вот с нарочным доставили. Мне эти деньги без надобности. Мне нужно было лишь их бдительность усыпить, чтобы они глупостей не наделали. Они теперь полагают, что откупились. Но завтра я исчезну, и на сцене появятся два моих братца, которые сейчас трясут бородами в скором из Санкт-Петербурга. И начнется тут совсем другой кордебалет, уж поверьте.

- Тем более, почву для него вы подготовили, - заметил Гуров и продолжил. - А что же секретарь?

- А что мне было делать? Он же стал совсем опасен. Для меня опасен и для вас, что, поверьте, тоже причина. Вот что еще мне с ним было делать?

- Именно это вы обсуждали с госпожой купчихой, которая ловко отослала нас с Тихоном из комнаты.

Рябушинский ничего не ответил, но Гуров не отступал.

- К слову, кто она вообще такая? Непростая барышня. Купчиха, у которой можно быстро прикупить услуги мокрых дел мастера... Вы же не сами, в конце концов... Да и не могли вы в вашем состоянии.

Рябушинский задумался на мгновенье, а потом проговорил:

- Вы уж извините великодушно, Федор Иванович, но каюсь я обычно только в своих грехах. Тем более, я думаю, у вас еще будет возможность во всем разобраться. И я уверен, что насчет мадам Хариной вы с плеча рубить не станете.

- Возможность разобраться?

- Да, действительно, вы еще ничего не знаете. Но вскоре узнаете - я думаю, не от меня. Не будем торопить события.

Возникла неловкая пауза, и Рябушинский воскликнул:

- А к черту докторов! Выпьем коньяку! И наконец-то расскажите, как вы догадались, что я - это я? Вы же только "во-первых" сказали - что ждали появления на сцене Рябушинских. Но почему именно я?

- Мелочи вас подвели. И одна подсказка, - сказал Гуров, принимая из рук Рябушинского рюмку. - Когда мы удирали от здания банка, вы назвали семинаристов "никонианцами". Не просто "православными", например. Так назвать их мог только старообрядец, жертва, так сказать, реформ Никона. И еще - привычка ваша рюмку пустую на стол не ставить. Старообрядческая ведь привычка.

- Да. Как у нас говорят, чтоб не стояла пастью, - рассмеялся Рябушинский. -Сам я человек не особо верующий, но привычки - штука стойкая. А подсказка? Кто-то еще догадался, кто я?

- Одно высокое духовное лицо. Он мне процитировал писание про лжепророков в овечьей одежде и Феофана Затворника слова, про старообрядцев сказанные.

- Понятно... - протянул Рябушинский. - Владыка.

- А он откуда узнал? - в свою очередь спросил Гуров.

- Ну, прозорливости тут никакой нет, - улыбнулся Рябушинский - хотя дед, конечно, исключительный. Мне тут про него много порассказали. Дело, наверное, вот в чем. Я сюда на Пасху приехал. Зашел в собор, чтобы цвет местного общества весь сразу осмотреть. Да и заслушался. Наше-то единогласное пение победнее будет вашего многоголосья. И по привычке руки скрестил на груди, как у нас на службах принято. Вот владыка и заприметил. Я видел, что заприметил, - зыркнул так, что проняло прямо... Видать, стал справки наводить - кто таков. Ну вот так и понял. Но вряд ли понял, что я именно Рябушинский. А вы-то как догадались, что не просто старообрядец?

- Да тут все просто, - улыбнулся Гуров. - Люди, которые с золотой ложкой во рту родились, - иная порода. Этого сыграть нельзя. Это или есть, или нет. Вот так, собственно, все и сложилось. Богатый, очень богатый старообрядец или, по крайней мере, человек, воспитанный в старообрядческой среде... Кто еще это может быть?

- Вполне разумно, - согласился Рябушинский и спросил. - Ну и что вы собираетесь теперь делать?

- Не знаю, - честно ответил Гуров. - По всей видимости - ничего. Не потащу же я вас в кутузку. С чем? Да и зачем? Убийца миллионщика мертв. Остальное - домыслы и предположения... Взять вас за жабры все равно не получится... Да и не хочется этого делать. Черт знает, что за дело. Налейте-ка еще коньяку.

- А хотите, я вам два смешных случая расскажу, как я чуть было не раскрыл свое инкогнито? - весело сказал Рябушинский, разливая коньяк. - Честное слово - оба раза смешно было. Хотя тогда мне было не до смеха. Итак, сидел я как-то в кабинете генерал-губернатора...

 

На следующий день Гуров лежал в своем номере, заложив руки за голову, и рассматривал потолок, размышляя над тем, что рассказывать, а что – не рассказывать вдове покойного. Ведь отчитаться надо было. Причем отчитаться так, чтобы, с одной стороны, не рассказать лишнего, а с другой - не выглядеть пустым бездельником.

Дело значительно упрощалось тем фактом, что в деньгах вдовы он уже не нуждался. Потому что десять тысяч от банкиров Алчевского, переданные Рябушинским, Гуров взял, рассудив, что, во-первых, он их честно заработал. Во-вторых, путь, которым к нему попала эта сумма, освобождал его от обязательств перед кем бы то ни было. А в-третьих - брать деньги у вдовы, которую и так ждут тяжелые времена, было как-то неправильно.

Ко всему прочему оставалось еще несколько вопросов, на которые Гуров не получил ответа у Реуцкого-Рябушинского и над которыми стоило поразмышлять. В тот момент, когда Гуров строил предположения насчет того, почему же у секретаря не получилось подменить документы, в дверь постучали и раздался знакомый голос:

- Федор Иванович, открывайте немедленно! Вы живы там?

- Жив, жив, Владимир Гаврилович! - воскликнул Гуров и впустил Филиппова. - Какими судьбами?

- Только что сошел с поезда и сразу к вам. Ну, рассказывайте.

Следующий час Гуров в подробностях рассказывал начальнику обо всем, что с ним случилось за последние четыре дня, и попутно прояснил вопросы, которые окончательно закрыли все пробелы в мозаике событий.

- Чиновник Витте никак документы подменить не мог, потому что погиб, - сказал Филиппов. - Помните, что случилось в тот день, когда погиб Алчевский, 7 мая? Нас к этому делу не привлекали, конная полиция занималась. Помните?

- Выступление рабочих на Обуховском сталелетейном, - вспомнил Гуров. - Там кто-то погиб.

- Да. Восемь человек. Среди них - один случайный прохожий. Мелкий чиновник Министерства финансов, который жил на Невской заставе и спешил на службу. Разумеется, ничего мы доказать не можем, да и не будем, но это единственный, кто тогда не явился на службу. Опознали его не сразу... Случайная смерть от неизвестно кем выпущенной пули во время уличных беспорядков. Никогда раньше такого не было, но что-то кажется мне, что не последнее это выступление, и смерти еще будут, в том числе и случайные. Куда-то не туда катится империя. Попомните мои слова - не кончится это добром...

- Так что же, получается, эта случайность и стала началом в цепи всех событий? Не будь этой смерти - Алчевский был бы жив? - спросил Гуров задумчиво.

- Да, голубчик, случайность - это дело серьезное. Так мы и узнали о смерти Голиафа, к слову сказать. Решил я расчистить наши бумажные авгиевы конюшни и во время упорядочивания картотек кто-то сопоставил имя агента с донесением об убийстве на Лиговке. Тут же мне доложили. Эх, машину какую изобрести бы, чтобы как-то сама такие вещи делала... Может, и изобретут когда, а пока - все по алфавиту расставим и наладим систему проверок по карточкам...

- А кто сдал и убил Голиафа? - спросил Гуров.

Филиппов после паузы ответил:

- Кто сдал - этого я вам не скажу. Не надо вам об этом знать. Произошло это по недоразумению, а не по умыслу, и предлагаю на этот вопрос ответ не искать. Не нужно это... поверьте. А что до того, кто... Братья, получив сведения о том, что есть свидетель, запаниковали так же, как и секретарь. И решили замести следы - разумеется, кого-то наняв. И Реуцкий, действительно, об этом, скорее всего, не знал. Более того, судя по тому, что вы мне о нем рассказали, такой откровенной глупости он бы не позволил. Так что тут его обвинять не в чем.

 

Гуров понял, что у него остался всего один вопрос:

- Теперь - домой?

- Нет, не домой, - к удивлению Гурова ответил Филиппов. - Ни вы, ни я домой не едем.

- Почему? - спросил опешивший Гуров.

- Потому что ваше появление в столице теперь нежелательно. Мне дали понять это вполне недвусмысленно. Видимо, сведения о вашей осведомленности кому-то не понравились. Но с другой стороны - и оценка ваших способностей до столицы дошла. Подозреваю в этом господина Реуцкого-Рябушинского. И поздравляю вас с повышением, Федор Иванович! - торжественно сообщил Филиппов. - Бог услышал наши сбивчивые сыщицкие молитвы, и сыскные отделения сейчас создаются во всех крупных городах империи. Высочайшим указом вы назначены начальником сыскного отделения при канцелярии харьковского обер-полицмейстера. Я этого человека хорошо знаю и думаю, вы сработаетесь. Кроме того, по сыскной части вы по-прежнему будете подчиняться мне, потому что меня тоже ждет небольшое повышение. Ну как вам такой поворотец, а? - рассмеялся Филиппов.

Гуров подумал о том, что в Санкт-Петербурге его ничто, в сущности, не держало, а Харьков ему понравился. Размышлять тут было не о чем, да и согласия его никто не спрашивал.

- Что теперь? - спросил он.

- А теперь едемте говорить с местным начальством, решать вопросы организации вашей службы. Сначала к обер-полицмейстеру, потом - к губернатору. Собирайтесь же, мне надо успеть на вечерний до Киева. Там тоже создается отделение, а ваш покорный слуга, похоже, обречен кататься по городам и весям, строя сыскную службу России. А пока расскажите подробнее о местном губернаторе. Как он вам?

Через несколько минут сыщики вышли из гостиницы и сели в пролетку.

 

 

Почти все герои нашей истории - реально существовавшие персонажи.  Ниже - о том, что случилось с некоторыми из них.

 

Владимир Гаврилович Филиппов был назначен начальником петербургской сыскной полиции и лично расследовал много резонансных дел. Кроме того, сделал много для организации сыска в России - создал "летучие отряды", прообраз современного спецназа, справочное и дактилоскопические бюро и внедрил еще ряд новшеств, которые вывели российский сыск на принципиально новый уровень. Дослужился до действительного статского советника, после революции эмигрировал в США.

 

Герман Августович Тобизен, харьковский губернатор, через год после этих событий был назначен сенатором. Умер, пребывая в этой должности, в 1917 году.

 

Христина Даниловна Алчевская продолжила свою педагогическую деятельность. После революции как "известная деятельница народного образования" получила одну из первых персональных пенсий от советской власти.

 

Христина Алексеевна Алчевская стала известным украинским драматургом, поэтессой и прозаиком. Преподавала. Дружила с Анри Барбюсом. Много переводила - на украинский язык Александра Пушкина и Жюля Верна, на русский - Ивана Франко, на французский – Тараса Шевченко и Павла Тычину.

 

Николай Иванович Михновский стал одним из основоположников украинского национализма. Организовал свою партию, принимал активное участие в деятельности Центральной Рады. Оказался на Кубани, пытался бежать с деникинцами, но его не взяли на корабль как "известного непримиримого врага России". Вернулся в Киев, был арестован, но потом отпущен НКВД. Повесился в 1924 году.

 

Алексей Николаевич Бекетов вошел в историю как известный российский и советский архитектор, по проектам которого в Харькове было построено более 40 зданий. Получил звание заслуженного деятеля искусств Украинской СССР. Преподавал в ХПИ, ХИСИ и ХИИКСЕ, воспитав целую плеяду выдающихся архитекторов. Умер в оккупированном немцами Харькове в 1941 году. 

 

Николай Петрович Тринклер стал профессором, одним из основателей Российского общества хирургов, был членом Нобелевского комитета. Прославился исследованиями в области онкологии. Во время революции передал свою частную больницу государству, но остался ее директором. Умер в 1925 году, будучи профессором Харьковского медицинского института.

 

Архиепископ Харьковский и Ахтырский Амвросий (Ключарев) умер этим же летом 1901-го года, войдя в историю как один из самых вдохновенных проповедников своего времени и последовательный борец с ересями.

 

Купцы Рябушинские получили полный контроль над предприятиями Алчевского и с лихвой вернули средства, которые им задолжал покойный. Это был лишь один эпизод в их весьма агрессивной как для России коммерческой деятельности. В историю эти люди вошли как едва ли не первые российские рейдеры.

 

Михаил Павлович Рябушинский продолжил свою весьма нетривиальную коммерческую деятельность, которая закончилась по понятным причинам в 1917 году. Будучи в эмиграции в Лондоне, он открыл банк, который разорился. Прочие его коммерческие предприятия тоже не имели успеха на чужбине, и он умер в 1960 году в лондонской больнице для бедных.

 

Члены правления Земельного банка Евгений Любарский-Письменный, Николай Орлов и Михаил Журавлев были осуждены за финансовые махинации и приговорены к отправке на несколько лет в исправительные арестантские отделения.

 

Елена Владимировна Любарская-Письменная продолжала воевать с Рябушинскими и даже добилась того, что Витте публично признал, "что в действиях членов правления банков отсутствует преступление". После смерти мужа уехала в Париж, где была зарезана своим сутенером.

 

О дальнейшей судьбе остальных героев мы обязательно расскажем, потому что

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ

 

Денис Азаров

comments powered by Disqus
RSS
Наши новости на вашем сайте