Тексты, 06.10.2017

Падение дома Алчевских. Исторический детектив. Часть 2

06.10.2017, 13:43

Алчевский, детективЕхать в Харьков в частном порядке было крайне неудобно. Правильнее было пойти официальным путем. Во-первых, расследование, проводимое столичной сыскной частью, избавляло от ненужных вопросов и разъяснений, придавая делу официальный характер. Во-вторых, появление Гурова в Харькове в качестве частного лица ставило расследование в сильную зависимость от пусть и ясно мыслящей, но мыслящей непонятно что миллионерши. И в-третьих, в случае возобновления официального расследования можно было рассчитывать на помощь губернских властей. Гуров был крайне не высокого мнения о способностях провинциальных полицейских. С другой стороны, он понимал, что иногда и помощь околоточного может оказаться очень полезной.

Начало истории - часть 1

Гуров положил перед собой лист бумаги, взял перо в левую руку  и стал писать, размашисто и криво, не особо заботясь о том, как чернила ложатся на бумагу.
"Настоящим сообщаю, что 7 мая 1901 года находился на Царскосельском вокзале, где видел, как некий господин разночинского вида толкнул другого под поезд. Позже мне стало известно, что покойный – Алчевский, известный промышленник, и о факте вопиющего преступления я сообщил полицейскому надзирателю". Гуров подумал, что для натуральности надо бы какие-то приметы душегуба описать, и добавил: "Убийца был одет в черный сюртук, бороды не имел и был средней конституции". Описание получилось примерно таким же расплывчатым, как и "разночинский вид", но от лишнего воображения и точных деталей в таких делах Гуров благоразумно воздерживался.

Он приписал большими печатными буквами псевдоним агента -ГОЛИАФ - и в очередной раз усмехнулся такому прозвищу, вспомнив, что Голиафом он пару лет назад назвал тщедушного мелкого вора, который крал неумело, а потому всегда попадался и отчаянно боялся полиции. Но не красть он не мог, а потому был постоянным клиентом или околотков, или больниц для неимущих. В больницы он попадал после общения с дюжими приказчиками, которые были склонны совершать самосуд над воришками, не отвлекая полицию мелочами. В общем, кличка Голиаф очень подходила этому нелепому мелкому существу, вполне отражая нехитрый полицейский юмор.

Писать поддельные донесения было делом обычным. Немецкая система сыска, принятая в России, предполагала дотошное документирование каждого шага и каждой полученной информации. Почему за основу была взята именно эта, немецкая, система, а не английская, где полицейские просто получали средства на агентурную работу и тратили их по своему усмотрению, без всяких бумажек, - было понятно: достаточно лишь посмотреть на фамилии чиновников, возглавлявших в разное время полицейские и охранные ведомства. Однако попав на русскую почву, немецкая педантичность проросла неожиданными последствиями. Например, многие полицейские и те, кто трудился  в охранном ведомстве, начали писать поддельные доносы для получения платы за "труды" агентов. Конечно, деньги эти до агентов не доходили, оседая в карманах сыщиков, но начальство смотрело на это сквозь пальцы, понимая, что даже такие мелкие суммы могли стать существенным подспорьем для семей чиновников. В конце концов, раз держава об их благосостоянии не особо заботится – значит, простить этот обман вполне можно. Тем более, такое нарушение куда мягче чем, например, мздоимство.
К тому же фальшивые доносы иногда служили вполне благим целям – например, когда надо было скрыть собственный, тщательно оберегаемый источник, подкрепить свою версию в глазах начальства или, как в случае Гурова, дать официальный ход расследованию.  При этом Гуров понимал, что бумажка, которую он написал левой рукой прямо у себя в кабинете, вряд ли способна обмануть проницательного человека, но дело свое сделает.

Алчевский, детективПроницательный человек и не обманулся. Владимир Гаврилович Филиппов, чиновник по особым поручениям при петербургском градоначальнике, и был тем самым непосредственным начальником, к которому до визита к Гурову наведалась Алчевская. Веселый маленький толстяк с пышными усами являл собой разительный контраст с поджарым и монументальным государем-императором, портрет которого висел на стене. Те, кто видел Филиппова впервые, всегда обманывались: этот усатый человек-шарик, напоминавший героя сказки "Колобок", считался  едва ли не лучшим сыщиком Санкт-Петербурга и прошел путь от помощника судебного следователя до фактически второго лица в градоуправлении столицы.
Филиппов бросил на стол творение Гурова и, давая понять, что обман этот – ненужная нелепица, не стоящая внимания, заговорил о другом.

- Ну что, как вам дамочка эта? А? Могучая женщина! Вы, я смотрю, на ее чары тоже поддались. Укатала она вас, а! Не обидела, надеюсь.
Гуров смешался от этого упоминания денег, но Филиппов его тут же успокоил.
 - Ну полноте, дружище. Это ваши дела, и я в них лезть не буду. Не потому, что частный сыск на службе государевой приветствую. А потому, что дело, кажется, обещает быть крайне любопытным. Во всяком случае, разобраться в нем стоит. Не маленький человек под колеса поезда попал, для империи значительный. А то, что расходы на дело не казенные, - так это и для казны экономия, и для вас не так обидно, как крохи государевы, а?

Сказав это, Филиппов непочтительно кивнул в сторону портрета и захохотал. Эта манера чиновника по особым поручениям постоянно выказывать неуважение к самому высокому начальству всегда сбивала Гурова с толку. Работать в стенах, имеющих не только уши, но и руки для написания доносов, и позволять себе подобное вольнодумство казалось верхом безрассудства. А верхом нелепости выглядел тот факт, что Филиппов при всем этом достиг таких карьерных высот.
Впрочем, у Гурова была на сей счет своя теория. Свою карьеру сыщика Филиппов начинал в Царском селе и, видимо, когда-то оказал неоценимые услуги тому, чье покровительство оказалось сильнее любых наветов.  
Отсмеявшись, Филиппов бросил взгляд на фальшивку Гурова и брезгливо поморщился.

- Это вы правильно сделали, конечно. К генерал-губернатору я с пустыми руками не пойду, а без его соизволения подобное расследование мы начать не можем. Тем более, для вашего предприятия понадобятся рекомендации за его подписью. Ну ничего, хорошо, что Бог миловал нас начальником столь… бородатым, – и снова захохотал.

Алчевский, детективДело в том, что Клейгельс Николай Васильевич, санкт-петербургский генерал-губернатор, был человеком во всем образцовым: участвовал в Русско-турецкой войне, боях под Плевной, потом пошел по кавалерийской части… В общем, вполне достойный служака государев, даром что не русский, а из остзейских дворян. Но вот зачем его назначили Варшавским обер-полицмейстером, а потом перевели в Санкт-Петербург, было большой тайной: никакого разумного объяснения этот карьерный кульбит не имел. Дело в том, что Клейгельс был глуповат, к управленческим трудам не склонен, зато чрезвычайно увлечен двумя вещами – лошадьми, коих искренне любил, и своими бакенбардами, которые любил не меньше лошадей. При этом был он характера не злобливого и помышлял лишь о том, чтобы всецело отдаться своим страстям, переложив дела городские на подчиненных. А с подчиненными ему почему-то всегда везло. Может, именно в этом был секрет его карьерного продвижения.

Филиппов встал, заканчивая беседу, и сказал то, что, как понял Гуров, было самым важным.
- Вот еще что, дружище. И из Харьковской губернии, и с территорий южнее, где как раз вел дела господин Алчевский, доходят до меня тревожные сведения. И ладно бы просто сведения. Людишки оттуда стали приезжать, тут, в столице, не надобные. Фартовые, шушера всякая. В столицу-то много грязи человеческой стремится, но чтобы в таком количестве, из далеко не самых крупных губерний… И это при том, что по криминальной части в самом Харькове - тишь да благодать. Что-то там происходит. Поэтому у меня просьба к вам серьезная. Вы там не только смерть миллионщика расследуйте, но и найдите причину. С людом местным пообщайтесь. Осмотритесь. И запоминайте. Готовьтесь к тщательному докладу. Я на вас рассчитываю. Помните - не только за тысячами миллионщицы вы туда едете, – и Филиппов снова рассмеялся.

Через два дня Гуров сидел в поезде Санкт-Петербург – Харьков и провожал взглядом перрон, с которого все началось. Ехал он первым классом, т.к. весьма серьезная сумма в 32 рубля за билет теперь, при получении наличных по чеку вдовы, уже казалась вполне приемлемой. Из тех же денег был куплено два тома "Очерков и рассказов" недавно появившегося и уже снискавшего себе популярность Максима Горького. Секрет этой популярности, причем популярности в совершенно разных кругах, Гуров рассчитывал раскусить, воспользовавшись внезапно выпавшим на его долю многочасовым бездельем. А в модном кожаном саквояже (опять спасибо авансу) лежало несколько писем, начинающихся со слов "Подателю сего просьба оказывать всякое содействие…". Филиппов выполнил свое обещание, и Гуров ехал в Харьков представителем санкт-петербуржского генерал-губернатора - расследовать дело государственной важности.

Алчевский, детективВ это же время в одном из переулков Лиговки полицейский урядник, не переставая лузгать семечки, осматривал лежащий перед ним труп. Труп был неказист и, кажется, заслуживал такого пренебрежительного отношения со стороны официального лица: одежда – почти лохмотья, лицо, обращенное к небу, - в старых синяках и ссадинах… Все говорило о том, что покойный не принадлежал ни к белой публике, ни даже к приличной. А вот зарезали его вполне благородно – одним ударом в сердце.

Личность усопшего установили быстро. Глава артели лиговских нищих, юркий дядька, знающий все и всех в городе, к тому же ежемесячно заносивший в околоток 50 рублей "за охрану", а потому считающий возможным называть всех знакомых стражей порядка на ты и только по отчеству, один раз взглянул на покойника, перекрестился, сплюнул и изрек:
- Та знаю его, Михалыч. Игла это. Васька Иголкин.
- Кто таков? – спросил урядник рассеянно.
- Та никто. То тут, то там. Цапок. Мелочь.
"Цапок" означало на жаргоне примерно "вор, тянущий или цапающий с прилавков". Причем не столько ювелирных, сколько – продуктовых и даже прилавков базарных торговок. Среди воров эта каста была наиболее презираема, потому что такая "работа" эта не требовала ни мозгов, ни умений: цапнул – беги.

"Добегался", - лениво подумал урядник. Тот факт, что сюда от ближайшего места, где можно было хоть чем-то поживиться, бежать изрядно, и вряд ли кто-то столь долго стал бы преследовать покойного, урядника не удивил. Не удивило его и то, что, догнав, преследующий сумел развернуть цапка к себе, чтобы нанести точный удар ножом. Удивляться лиговский урядник давно разучился - от опыта и за ненадобностью. Не удивился бы он, если бы узнал, что покойный проходил по сыскной части как агент под нелепой для него кличкой Голиаф.     

Продолжение.

Денис Азаров

 

comments powered by Disqus
RSS
Наши новости на вашем сайте